Ну, и, раз я не сплю, то, вот история.

У меня есть итальянская подруга, ее зовут, допустим (ну, и в принципе, если честно), Матильда. Она - тоненькая, хрупкая, с короткой стрижкой, какой-то нереальной подростковой красоты, хотя моя ровесница. Я от нее не могу оторвать ума и глаз. В ней особенно еще то, что в свою божественность она, вообще, не врубается. Если бы ей пришло в голову стать голлиудской актрисой, то не сегодня-завтра ее разорвали бы на части съемки для YSL, Шанели и прочих потому что таких если и делают, то сразу забирают по ту сторону камеры. Но, не суть. Она не знает, хоть я от нее побалдею тихонечко потому что она ни от кого этого не ждет, и не заметит. 

Она приехала сюда вслед за итальянским адвокатом, сильно постарше, который не поверил своей судьбе, но набрался храбрости и как-то ее на отношения уговорил. Он, кстати, очень душевный и, вообще, оказался крутой серфер, буйнопомешанный в смысле. Но это тоже не суть.

Она сидит дома, в Венис, и фигачит какой-то зубодробительно невероятный арт из порезанных на части старых журналов National Geographic. Нафигачила уже целую студию картин с меня ростом. И не очень понимает, что с ними делать. Я стою у нее в гараже, и у меня то ли поднимаются на голове волосы, то ли опускаются руки, потому что вот это дело элементарно завтра будет висеть на стене у какого-нибудь миллионера-коллекционера современного искусства, а Матильда купит себе тут у нас, на каналах, дом за сколько-то там миллионов долларов, когда картины начнут покупать. Но их пока никто особо не видел, она курит крепкую сигарету (кэмел, е-мое) своими тонкими, абсолютно детскими губами, и боится это показывать нашим общим знакомым арт-дилерам (потому что они мудаки) и просто друзьям (потому что они тоже может быть мудаки, но, наверное, не все) потому что они теряют дар речи, Матильде кажется, что им не нравится и фу. И, вот, она сидит на веранде, и уговаривает меня выпить эспрессо горячим, потому что я окончательно обалдела в Америке и пью кофе холодным, плюс преимущественно котловым, ну, что поделаешь, итальянка, ну, что поделаешь, русская…

 Муж Джоан из Mad Men

Муж Джоан из Mad Men

А еще есть подружка Шелли, она иглоукалыватель, или как там. Врач, короче. Она мнительная, мягкая, теплая, симпатичная, нежная, все такое прочее. У нее мягкие волосы и она очень вкусно пахнет. Так как должен пахнуть любимый врач, нет любимый терапевт, нет психолог. Ну, понятно, в общем. Мама так пахнет в детстве. Она родилась на какой-то ферме в восточной Америке, с кучей детей в семье, в семнадцать лет отмучилась от этого всего в силу непонятно откуда взявшейся глубины, прямо на уровне Достоевского (это она говорит), но я бы ей лучше “из известного” посоветовала бы Чехова, там хотя бы есть понятное американцу (может быть, вероятно) чувство юмора. В общем, Шелли убежала жить в Сан-Франциско, вышла замуж по большой любви за американского военного, красивого такого, в форме. Эта сложная и высокооплачиваемая работа по контракту, туда дураков и уродов не берут. Наврное, он был похож на мужа Джоан из Mad Men (который тоже военный). Он оказался сумасшедшим пьяницей и спускал все деньги в казино. Умная и мягкая Шелли как-то догадалась собрать все что у них было на отдельный счет, никуда его не пускать (довольно безуспешно), что-то там поднакопить, и при разводе выдать ему по-честному половину. На оставшуюся она пошла учиться на нетрадиционную китайскую медицину. Сейчас она паралелльно работает с сумасшедшими, но крутыми химиками, которые делают спреи для превращения твоего мозга из унылых пяти процентов в возможные двадцать-тридцать, но долго, дорого (там само производство дорогое) и постепенно. Я попила этот раствор месяц и сама себя не очень узнаю. Но пока до конца в это во все не верю. Но тоже не суть.

В общем, Шелли меня зовет на концерт Балканских музыкантов, я соглашаюсь, а через неделю (забыв какой тут год, число, и, вообще, где я) зову на тот же вечер итальянскую пару на ужин. У меня в морозилке лежат давно обещанные всем на свете пельмени, которые я сама руками сделала с нуля (тут такое - редкость и на уровне глотания огня в цирке), с креветками и мясом тоже, вперемешку, от большой любви и за много часов, ровно за неделю до того, как сделать из себя и мужа строгих вегетерианцев (да, у меня не очень с планированием, зато какие результаты во всем!). Я пишу Шелли, что итальянцы едут есть пельмени и зову ее тоже, а она говорит, что идет на концерт. Тут я понимаю, что я тоже иду на концерт, но только что ей сообщила, что я на него забила. Давай, говорю, позовем итальянцев. Шелли сообщает мне, что она идет с подругой, с которой давно хотела меня познакомить, но, если что, и мне очень надо, то пусть итальянцы тоже приходят.

Учитывая специфику американской культуры становится понятно, что итальянцы ей поперек горла. Я ее спрашиваю, ну, ты не хочешь их, да? Да, нет, говорит, хочешь, зови. Я ей пишу, что мне жутко трудно с этими меж-культурными делами потому что никто никого не понимает, а американцы еще и не говорят, что на самом деле думают. Труба, короче. Надо итальянцам сказать, что я просто забыла, и давайте все вместе на концерт. Шелли сдается и говорит, что итальянцам покажется ее концерт дурацким, и сама она им покажется такой же. И тут я начинаю думать о том, что охрененная художница Матильда никому не хочет показывать свои картины, потому что они дурацкие, а самая лучшая на свете врач Шелли стесняется своих вкусов в музыке прямо на уровне никого больше не зови. Короче, я объясняю Шелли, что я только что написала им про балканский концерт и они (Матильда говорит, о, это же а-ля Кустурица, точно идем!) очень хотят пойти, потому что такие дела для европейцев - это очень даже модно и круто. А потом набираюсь сил и в пяти сообщениях объясняю, почему. Что уже почти подвиг для невозможного быть понятным.

Ясно, что кроме меня и Матильды слово Кустурица тут никто не слышал. А дальше был день, когда был концерт. Наберусь еще сил и напишу. Но уже понятно, да, что, твою мать, с одной стороны мы все одинаковые (в смысле insecurities), с другой стороны - в каком колодце тут у вас можно подутопиться?